Границы исторического знания.

Прошлые главы этой книжки носили в главном описательный нрав. В их задачки входило показать, как работают историки, какие ставят цели, как изучают источники и определяют выводы. Сейчас настало время поднять ряд базовых вопросов о природе исторического исследования: как надежна база наших познаний о прошедшем? Можно ли принимать исторические факты на Границы исторического знания. веру? В какой степени следует доверять научным объяснениям? Способны ли историки быть беспристрастными? На эти вопросы существует масса полностью различных ответов, они вызывают острые споры в научной среде, часто подогреваемые критикой снаружи. Представления экспертов о статусе приобретенных познаний резко разделились. Одна крайность представлена Дж. Р. Элтоном, считающего, что «неуважительное Границы исторического знания.» отношение к источникам и наработанная исследовательская методика повсевременно наращивают массив достоверного научного познания; несмотря на аргументы, которые с таким наслаждением выдвигают спецы, история – это кумулятивная дисциплина[146]. С другой стороны, Теодор Зелдин утверждает: все, что он (ну и хоть какой историк) может предложить читателям, – это личное видение прошедшего и материалы, на Границы исторического знания. базе которых они, в свою очередь, могут сформировать свое видение, основанное на собственных рвениях и предпочтениях; «каждый имеет право на свой взгляд». Хотя мировоззрение большинства ученых-исориков склоняется в пользу Элтона, неважно какая точка зрения, лежащая меж этими крайностями, также находит приверженцев посреди экспертов. Историки точно не Границы исторического знания. знают, в чём цель их занятий, хотя это замешательство тяжело распознать за уверенным тоном их выступлений по основополагающим дилеммам интерпретации.

I

Задавая подобные вопросы в отношении истории либо хоть какой другой науки, мы безизбежно вторгаемся в область философии, так как идет речь о самой природе научного познания; и статус исторического Границы исторического знания. познания является предметом горячих споров посреди философов со времен эры Возрождения[147]. Большая часть историков-практиков, даже те, кто склонен к размышлениям о природе собственного ремесла, не очень обращают свое внимание на эти дебаты, не без основания полагая, что они часто быстрее запутывают, а не проясняют вопрос. Но острые разногласия посреди самих Границы исторического знания. историков отражают традицию обсуждений меж философами. В XIX в. оформились два прямо обратных взора на то, является ли история наукой; даже в 1960-х гг., когда Э. X. Карр произвёл фурор, это всё ещё оставалось главным эпистемологическим вопросом исторической науки. В наши деньки объект споров сместился в сторону природы языка и Границы исторического знания. степени его воздействия на реальный мир, как в прошедшем, так и в реальном. Обе эти дискуссии – научную, и лингвистическую – мы разглядим по очереди.

Центральный вопрос спора об истории как науке всегда заключался в том, следует ли учить население земли таким же образом, как и другие явления природы. Те Границы исторического знания., кто дает утвердительный ответ, являются сторонниками методологического единства всех форм периодического исследования человека и природы. Они говорят, что история употребляет те же процедуры, что и естественные науки, и её результаты следует оценивать исходя из убеждений научных эталонов. Меж ними есть разногласия относительно того, как история вправду удовлетворяет этим требованиям Границы исторического знания., но они едины в одном – историческое познание вправду только постольку, так как оно соответствует научному способу. В XX в. концепции природы науки перетерпели конструктивные конфигурации, но в XIX в. подход был достаточно прямолинейным. Основой хоть какого научного познания числилось тщательное наблюдение действительности со стороны незаинтересованного, «пассивного» наблюдающего, а Границы исторического знания. итог многократных наблюдений 1-го и такого же явления именовался обобщением либо «законом», который соответствовал всем известным фактам и разъяснял регулярность проявлений данного парадокса. Этот «индуктивный» либо «лирический» способ подразумевал, что обобщения логически вытекают из имеющихся данных и что учёные делают свою задачку, не имея заблаговременно сформулированной концепции либо моральной Границы исторического знания. причастности к предмету исследования.

В итоге огромного скачка как в области теории, так и прикладных исследовательских работ, престиж науки в XIX в. был возможно высок. Если её способы позволяют раскрыть потаенны природы, неуж-то они не подходят для постижения общества и культуры? Философия познания, выражающая этот подход в его традиционной, принятой Границы исторического знания. в XIX в. форме, именуется позитивизмом. её значение для практики исторической науки разумеется. Главная обязанность историка состоит в сборе фактов о прошедшем – фактов, подлинность которых устанавливается способом критичного анализа первоисточников. Эти факты, в свою очередь, определяют нрав разъяснения либо истолкования прошедшего. Взоры и ценности, исповедуемые историком Границы исторического знания., не имеют к данному процессу никакого дела; он должен сосредоточиться лишь на фактах и обобщениях, которые из их логически следуют. Огюст Конт, более влиятельный философ-позитивист XIX в., считал, что историки с течением времени откроют «законы» исторического развития. Заявления в поддержку ортодоксального позитивизма временами раздаются и на данный момент Границы исторического знания., но в наши деньки более всераспространен его смягченный вариант. Современные позитивисты считают, что исследование истории само по себе не может «вычленить» её законы; сущность исторического разъяснения связана быстрее с правильным внедрением обобщений, позаимствованных из других дисциплин, основанных, по их воззрению, на научном способе – к примеру, экономики, социологии и психологии[148].

2-ая точка зрения Границы исторического знания., соответственная другому философскому направлению – идеализму – отторгает основополагающий принцип позитивизма. Согласно этому взору, следует чётко разграничить то, что связано с человеком, и природные явления, так как отождествление исследователя с изучаемым предметом открывает пуль к более полному его осознанию, чем то, что может быть в естественных науках. Если природные явления можно Границы исторического знания. постигать только снаружи, то дела человеческие имеют принципиальное «внутреннее» измерение – намерения, чувства и склад ума действующих лиц. Как исследователь вторгается в эту область, индуктивный способ помогает ему только в ограниченной степени. Действительность прошедших событий можно осознать только при помощи воображения, отождествляя себя с людьми прошедшего, это находится в зависимости Границы исторического знания. от интуиции и эмпатии – свойств, которым нет места в традиционном понятии научного способа. Идеалисты считают, таким макаром, что историческому познанию присуща субъективность, и открываемая им правда поближе к художественному осознанию правды, чем к научному. Более того, историки занимаются отдельными, уникальными событиями. Законы публичных наук не годятся Границы исторического знания. для исследования прошедшего, а история не имеет собственных обобщений либо законов[149].

К такому взору просто пришли в XIX в. сторонники историзма (см. гл. 1), требовавшие особенного подхода к осознанию каждой эры, а в собственной практике отдававшие предпочтение нарративной политической истории, состоящей из действий и стремлений «великих людей». Слава Ранке в качестве Границы исторического знания. непримиримого бойца за критичный анализ источников иногда затмевает значение, которое он присваивал размышлениям и воображению: «Вслед за действием критики», – настаивал он, – в ход идет интуиция»5. В английском мире самым необычным и утонченным выразителем идеалистической точки зрения был философ и историк Р. Дж. Коллингвуд. В посмертно размещенной «Идее истории» (1946) он утверждал Границы исторического знания., что всякая история – это, на самом деле, история мысли, и задачей историка является воспроизвести в своей голове мысли и рвения личностей прошедшего. Воздействие Коллингвуда чувствуется у сегодняшних оппонентов «научной» теории, таких, как Зелдин, которого возмущает тенденция исторической науки к превращению в «кофейню для обсуждения открытий, изготовленных другими дисциплинами Границы исторического знания., во временной перспективе», тогда как она должна заняться личностями и их чувствами. С другой стороны, претензии истории на статус науки более серьёзно воспринимаются учеными, изучающими коллективное поведение, к примеру голосование либо потребление, так как в этих областях чётко проявляется повторяемость, на базе которой можно иногда сформировать обоснованные и принципиальные обобщения[150].

Но значение Границы исторического знания. нерешённого спора меж позитивизмом и идеализмом куда обширнее, чем различие меж классической политической историей и поболее новыми направлениями – экономической и социальной историей. Он помогает осознать, почему посреди историков существует столько разногласий о природе практически каждого нюанса их работы – от оценки первоисточников и прямо до совсем сформулированных выводов.

II

Высочайшая Границы исторического знания. проф самооценка, характерная новенькому поколению учёных-историков XIX в., почти во всем связана с выработанными ими жёсткими правилами выявления и критики первоисточников. С того времени установленные ими каноны остаются «руководством к действию», а все здание современного научного познания основано на кропотливой оценке уникальных документов. Но предписание «хранить верность своим Границы исторического знания. источникам» не настолько прямолинейно, как кажется, и скептики ухватились за ряд его проблематических качеств. Во-1-х, доступные историку первоисточники отличаются неполнотой, и не только лишь поэтому, что очень многие материалы были преднамеренно либо случаем уничтожены. У этой задачи есть и поболее базовый нюанс – многие действия не оставили после Границы исторического знания. себя никаких вещественных свидетельств. В особенности это относится к духовным процессам, как сознательным, так и неосознанным. Хоть какой исторический персонаж, даже самый выдающийся и сладкоречивый, высказывает только жалкую часть собственных мыслей и воззрений; не считая того, на поведение людей часто больше всего оказывают влияние убеждения, принимаемые как подабающее и поэтому не Границы исторического знания. находящие отражения в документах. Во-2-х, источники компрометируются не самыми благими намерениями их создателей и не настолько приметным на 1-ый взор воздействием стереотипов, соответствующих для времени и места их сотворения. «Так именуемые исторические «источники» фиксируют только те факты, которые, как казалось, заслуживали внимания»[151]; строго говоря, исторические документы всегда Границы исторического знания. «подтасованы» в интересах правящего класса, который во все времена являлся создателем подавляющего большинства дошедших до нас источников. В неких марксистских кругах это допущение привело к полному скепсису относительно способности узнать прошедшее, и они выслали историю на умственную свалку (см. гл. 8).

В обоих вышеприведенных замечаниях есть толика правды, но доводить Границы исторического знания. их до крайности – означает не осознавать сущность работы историков объём инфы, который исследователь может извлечь из данного массива документов, не ограничивается их конкретным содержанием; это содержание сначала оценивается на предмет достоверности и только потом служит основой для выводов. При правильном применении критичный анализ источника позволяет историку внести Границы исторического знания. коррективу на намеренные преломления и неосознанные рефлексы создателя – извлечь из их смысл «против воли самих документов, по удачному выражению Иафаэла Сэмюэла. Критика научной методики истории почти во всем связана с всераспространенным заблуждением, что первоисточники являются собственного рода свидетельскими показаниями – как любые показания, их нельзя принимать на веру, но в Границы исторического знания. этом случае очевидца не вызовешь для перекрестного допроса. Но, как мы проявили в гл. 4, работа историка, сначала, основывается на архивных источниках, которые сами по для себя являются составляющими изучаемого действия либо процесса: исследователь, интересующийся, скажем, личностью Гладстона либо административными механизмами средневековой канцелярии, не находится в зависимости от свидетельств либо воспоминаний Границы исторического знания. современников событий (какой бы энтузиазм они ни представляли); он может пользоваться личной перепиской и дневниками самого Гладстона либо документами, создававшимися в процессе ежедневной деятельности канцелярии. Более того, ценность первоисточников почти во всем связана не с целями их создателей, а с информацией, которая исходя из убеждений этих целей была случайной Границы исторического знания., но, все же, позволяет просочиться в труднодоступные другим методом области прошедшего. Короче говоря, историк не ограничен категориями мышления, в каких сформулирован данный документ.

Но есть и 3-я, более серьёзная неувязка, связанная с представлением, что историк должен просто следовать туда, куда ведут его документы, и она связана с обилием доступных источников Границы исторического знания.. Естественно, эти источники могут давать очень неполную картину; но по всем периодам и странам, не считая самых старых, они сохранились в совсем обширном количестве. С этой неувязкой ученые столкнулись уже в нашем столетии. Историки XIX в., в особенности сторонники позитивистских взглядов, вроде лорда Актона, считали, что окончательный предел Границы исторического знания. исследований будет достигнут тогда, когда исследование первоисточников вынесет на свет полную выборку фактов; многие из этих фактов могут показаться непонятными либо очевидными, но в конечном итоге все они «заговорят». Эти создатели не замечали ограниченности собственного способа из-за очень узенькой трактовки понятий содержания истории и первоисточника: когда Актон Границы исторического знания. в конце века писал, что «почти все свидетельства, что могут показаться, уже доступны нам на данный момент, он имел в виду только наикрупнейшие собрания муниципальных архивов. Со времен Актона понятие предмета истории очень расширилось, а целые категории источников, о существовании которых историки XIX в. навряд ли вообщем догадывались, были Границы исторического знания. признаны очень важными[152]. Столкнувшись с практически бескрайним, по последней мере, на теоретическом уровне, содержанием исторической науки, современные историки обязаны были подвергнуть понятие «исторического факта» самому кропотливому анализу.

Сама мысль о «фактах» в истории иногда вызывает возражения в связи с несовершенством эталонов их проверки: большая часть из того, что проходит как Границы исторического знания. «исторические факты» по сути находится в зависимости от вызолов исследователя[153]. Историки «читают меж строк», либо восстанавливают происходящее на базе нескольких противоречивых признаков, либо ограничиваются установлением того, что создатель документа, вероятнее всего, гласит правду. Но ни в каком из этих случаев историк не может следить факты, таким макаром, как их следит Границы исторического знания. физик. У историков обычно не хватает времени на схожую критичную оценку. Формальное подтверждение достоверности фактов возможно окажется за пределами их способностей; по-настоящему принципиальна обоснованность выводов. На практике историки уделяют много времени, обсуждая и оттачивая выводы, изготовленные на базе источников, и исторические факты, можно сказать, базируются на выводах Границы исторического знания., обоснованность которых признается спецами. Кто, спрашивают они не без оснований, может добиваться большего?

Историков куда больше волнует, что число фактов, которые можно проверить таким макаром, фактически беспредельно. Если объектом деятельности историков является все прошедшее населения земли, тогда можно сказать, что хоть какой факт из этого прошедшего в той либо Границы исторического знания. другой степени заслуживает нашего внимания. Но ни один историк, даже узенький спец, изучающий только один определенный нюанс определенного периода с четкими временными рамками, не управляется этой предпосылкой. Ведь количество фактов, в той либо другой степени относящихся к этой определенной дилемме, фактически неограниченно, и исследователь, опирающийся лишь на эти факты, просто Границы исторического знания. не сумеет сделать никаких выводов. Таким макаром, здравая мысль (и главный тезис позитивизма) о том, что историк играет второстепенную роль по сопоставлению с «существующими» фактами, является призрачной. Факты – это не абстрактная данность, а итог отбора. То, что они «говорят сами за себя» – только наружное воспоминание. Каким бы Границы исторического знания. подробным ни был исторический нарратив и вроде бы ни стремился его создатель к воссозданию прошедшего, оно не растет из источников в готовом виде; многие действия исключаются как малозначительные, а те из их, которым находится место в нарративе, мы часто лицезреем очами 1-го определенного участника либо маленький группы. В аналитических исследовательских Границы исторического знания. работах, где создатель ставит целью выделить и как можно лучше разъяснить те либо другие причины, отбор играет еще огромную роль. Хоть какой исторический труд в одинаковой мере: характеризуется тем, что в него включено, и тем, что туда не вошло. Потому есть смысл согласиться с Э. X. Карром, проводящим различие Границы исторического знания. меж фактами прошедшего и историческими фактами. объём первых безграничен и в собственной полноте непознаваем; 2-ые представляют собой итог отбора, изготовленного историками в целях научно) реконструкции и интерпретации:

«Исторические факты не могут быть стопроцентно беспристрастными, ведь они становятся историческими фактами только в силу значения, которое присваивает им историк»[154].

Раз исторические факты являются Границы исторического знания. результатом отбора, нужно установить аспекты, по которым они отбираются. Есть ли тут общие принципы, либо все происходит по прихоти ученого? Один из ответов, очень пользующийся популярностью со времен Ранке, заключается в том, что историки стремятся раскрыть сущность исследуемых событий. Нэми выразил эту идею в метафорической форме:

«Функция историка сродни Границы исторического знания. функции художника, а не фотоаппарата; найти и сконструировать, выделить и выделить то, что составляет при роду данной вещи, а не воспроизводить без разбора все, на чем задержало взгляд».

Но это, на самом деле, другая формулировка такого же вопроса, ведь как нам найти «природу данной вещи»? Избежать неразберихи позволяет Границы исторического знания. прямое признание, что применяемые историком аспекты значимости определяются нравом исторической задачи, которую ой стремится разрешить. Как писал М.М. Постан:

«Исторические факты, даже те, что в научном обиходе бытуют как «твердо установленные», можно считать только «относящимися к делу»: качествами явлений прошедшего, надлежащими интересам исследователя тогда, когда он проводит свои изыскания Границы исторического знания.».

По мере «канонизации» новых исторических фактов старенькые «выходят из употребления», сохраняясь, как не без озорства замечает Постан, только на страничках учебников, заполненных «бывшими фактами».

Схожий взор не свободен от полемических преувеличений. Историческое познание изобилует такими фактами, как Большой английский пожар либо казнь Карла I, чей статус с Границы исторического знания. практической точки зрения неопровержим, и критики вроде Элтона пользуются этим для дискредитации тезиса о различии меж фактами прошедшего и историческими фактами, который, по их воззрению, заносит страшный элемент субъективности[155]. Но, как знает всякий, кто сталкивался с работой проф историков, научные труды никогда не состоят полностью, и даже в главном, из таких Границы исторического знания. неоспоримых фактов. На решение о включении конкретно этого, а не другого, набора фактов конкретно оказывает влияние цель, поставленная исследователем.

Тогда, разумеется, почти все находится в зависимости от тех вопросов, которые задает для себя историк, приступая к работе. Как мы уже отмечали в гл. 4, существует много аргументов в Границы исторического знания. пользу выбора обеспеченного и ещё не обработанного массива источников и сосредоточения на тех вопросах, которые они поднимают (см. выше, с. 82-84). Недочет этого способа заключается в том, что на практике никто не подходит к источникам полностью непредвзято – этим мы должны знакомству со стандартным набором «вторичной» литературы, которое предшествует хоть Границы исторического знания. какому исследованию. Даже не сформулировав определенные вопросы, исследователь будет учить источники исходя из неких сформировавшихся представлений, которые, вероятнее всего, являются неосознанным отражением современной ортодоксии, и результатом будет только прояснение деталей либо маленькое смещение акцентов в рамках имеющейся интерпретации.

Существенного прогресса в зании истории можно быстрее достигнуть, сформулировав четкую догадку и Границы исторического знания. сопоставив её с документальными свидетельствами. Приобретенные ответы могут противоречить начальной догадке, тогда и её придется откинуть либо пересмотреть, но уже тот факт, что историк ставит еще не задававшиеся вопросы, помогает ему, как выявить новые нюансы знакомых заморочек, так и новые данные в отлично исследованных источниках. Возьмем, например, предпосылки Британской революции Границы исторического знания.. Историки XIX в. подходили к этой дилемме исходя из убеждений соперничества политических и религиозных идеологий и проводили соответственный отбор из огромной массы имеющейся инфы об Великобритании XVII в. Начиная с 1930-х гг. больше учёных пробовали применить к ней марксистский подход, в итоге чего необыкновенную значимость заполучили новые материалы, касавшиеся экономического Границы исторического знания. состояния дворянства, знати и городской буржуазии. В последние годы некие историки стали использовать «нэмировскую» методику, при которой конституционный и военный конфликты рассматриваются как выражение соперничества политических фракций: соответственно усиливается внимание к системам политического патронажа и интригам двора. И речь тут не о том, что марксистская либо «нэмировская» точка Границы исторического знания. зрения даёт полную картину обстоятельств Штатской войны в Великобритании, а о том, что любая догадка ввела в научный оборот ранее не увиденные причины, нужные для хоть какой будущей интерпретации этого события[156]. Марк Блок, чьи собственные исследования проходили на базе гипотез, чётко выложил вопрос:

«Каждое историческое исследование подразумевает изначальное направление работы. С Границы исторического знания. самого начала нужна некоторая направляющая сила. Пассивное наблюдение, даже если представить, что оно в принципе может быть, не привело к продуктивному результату ни в какой из наук».

Самое принципиальное, что с этим согласно большая часть сегодняшних учёных. Позитивистская теория и доныне предназначает дилетантский взор на науку, но Границы исторического знания. она уже не находит особенного отклика в научном обществе. Индуктивное мышление и пассивное наблюдение закончили считаться признаками научного способа. Хоть какое наблюдение природы либо человека быстрее связано с отбором, а поэтому подразумевает наличие догадки либо теории, хотя бы самой несвязной. По воззрению такового авторитета, как Карл Поппер, научное познание Границы исторического знания. состоит не из законов, а из более обработанных сейчас гипотез; это быстрее промежуточное, чем окончательное познание. Зание движется вперед оковём сотворения новых гипотез, выходящих за рамки имеющихся данных и подлежащих проверке последующими наблюдениями, которые сумеют подтвердить либо опровергнуть догадку. А раз догадка лежит вне пределов известного, она безизбежно Границы исторического знания. связана с творческим озарением и полётом фантазии, при этом часто, чем он более дерзок, тем лучше. Таким макаром, научный способ – это диалог меж догадкой и попыткой её опровергнуть, либо меж творческой и критичной идеей. Историкам такое определение науки куда поближе, чем то, что ему предшествовало.

Но, хотя история и естественные Границы исторического знания. науки могут сближаться в ряде главных методологических предпосылок, меж ними сохраняются значительные различия. Во-1-х, историческая наука даёт куда больший простор воображению. Оно ни в коей мере не ограничивается функцией сотворения гипотез, но пронизывает все мышление историка. Историков, в конце концов, тревожит не только лишь разъяснение прошедшего; они также стремятся Границы исторического знания. реконструировать либо воссоздать его – показать, какой стала жизнь, а не только лишь попробовать её осознать, – а без воображения нельзя просочиться в склад ума и атмосферу прошедшего. Утверждая, что вся история – это история мысли, Коллингвуд неправомерно сузил предмет исторической науки. Но, непременно, анализ документальных источников находится в зависимости от реконструкции породившего Границы исторического знания. их мышления; сначала историк должен просочиться в духовный мир создателя источника.

Более того, хотя идеалисты от Ранке до Коллингвуда и преумножали значение «уникальных» событий, личности, непременно, являются легитимными и необходимыми объектами исторического исследования, а обилие и непредсказуемость личного поведения (в отличие от закономерностей поведения массового) просит от ученого не только Границы исторического знания. лишь логических и критичных способностей, да и чувства сопричастности, и интуиции. И если спецы в области естественных наук могут создавать новые данные оковём опыта, то историки вновь и вновь сталкиваются с информационными пробелами, которые они могут восполнить, только выработав чувство того, как конкретно могло произойти то Границы исторического знания. либо другое событие, чувство, возникающее из воображаемой картины, оформившейся в процессе погружения в уцелевшие документы. Для всех этих целей историку актуально нужно воображение. Оно не только лишь генерирует плодотворные догадки, но позволяет сделать действия и обстановку прошедшего, на которых они проверяются.

2-ое, ещё более принципное различие меж исторической и естественными Границы исторического знания. науками, заключается в том, что весомость разъяснений, выдвинутых историками, куда меньше, чем естественнонаучных разъяснений. Может случиться, что естественнонаучные разъяснения – это только промежные догадки, но эти догадки делятся всеми спецами; в один прекрасный момент они могут быть отвергнуты, но ранее момента они представляют собой очень вероятное приближение к правде Границы исторического знания. и в качестве таких признаются всеми. С другой стороны, в случае с объяснениями историков научный консенсус чуть ли вероятен. Известные факты может быть и не подвергаются сомнению, но их интерпретация либо разъяснение становится предметом безграничных споров, как я показал на примере Британской революции. «Фракционная гипотеза» не заменила «классовую» либо «идеологическую» догадки Границы исторического знания.; они все продолжают существовать и пользуются предпочтением у неких историков.

Причина такового контраста воззрений заключается в сложном нраве самого процесса исторических перемен[157]. В гл. 6 мы проявили, каким образом личное и коллективное поведение подвергается воздействию широчайшего и противоречивого набора причин. Тут мы подчеркнем только, что любая историческая ситуация Границы исторического знания. является уникальной в том смысле, что определенная конфигурация причинных причин не может повториться в точности. Можно, например, утверждать, что предпосылки отказа европейских держав от собственных африканских колоний в 1950-х – 1960-х гг. были схожими для всех 30 с излишним колониальных владений. Но такое мировоззрение будет правильным только в самом обшем смысле. Соотношение Границы исторического знания. сил меж колониальной державой и государственным движением варьировалось от страны к стране зависимо от её значимости исходя из убеждений метрополии, её опыта соц перемен, количества европейских поселенцев и т.д. А означает, на практике каждую историческую ситуацию нужно рассматривать непосредственно, с большой вероятностью, что выводы каждый раз будут различны, и, как Границы исторического знания. следует, базы для всеобщей теории исторической причинности просто не существует.

Может быть, все это было бы не так принципиально, если б можно было с достаточной точностью разъяснить определенные действия. Да и этой умеренной задачки историки решить не могут. Неувязка заключается в том, что имеющиеся данные никогда не бывают так Границы исторического знания. полными и недвусмысленными, чтоб их причинно-следственная интерпретация не подлежала сомнению[158]. Это относится и к более много документированным событиям. По таким дилеммам, как предпосылки первой мировой войны, источники дают довольно сведений о мотивах основных действующих лиц, хронологии дипломатичных акций, состоянии публичного представления, нарастающей гонке вооружений, соотношении экономической мощи Границы исторического знания. всех стран-участниц и т.д. Но эти данные не могут раскрыть нам степень значимости каждого из этих разных причин либо дать общую картину их взаимодействия. В почти всех случаях источники вообщем не затрагивают впрямую важных вопросов научного разъяснения событий. Некие причины, действующие на поведение людей, такие, как естественная среда Границы исторического знания., неврастения либо иррациональность, воспринимаются подсознательно; другие имеют прямое воздействие, но не отражены в источниках. Таким макаром, задачи научного разъяснения не решаются лишь на базе фактических данных. Историком управляет и интуитивное чувство того, что могло случиться в данном историческом контексте, осознание им людской натуры и способность к Границы исторического знания. умственному обобщению[159]. И в каждой из этих областей представления историков навряд ли совпадут. В итоге может быть одновременное возникновение нескольких гипотез по одному и тому же вопросу. Наличие этой задачи честно признал Буркхардт в вступлении к собственной «Цивилизации Возрождения в Италии» (1860):

«Мы пускаемся в плавание по большому океану, где есть Границы исторического знания. много вероятных путей и направлений; те же исследования, что послужили созданию этого труда, в других руках полностью могут не только лишь получить другое истолкование и применение, да и привести к совсем другим выводам».

Область неоспоримого познания в истории меньше и по объему, и тем паче по значению, чем в Границы исторического знания. естественных науках. Сегодняшние сторонники «объективности» в истории не понимают это важное ограничение в полной мере[160].

III

Такое сопоставление меж исторической и естественными науками, может быть, является несколько искусственным, беря во внимание, что мысль весомости научного познания, воспринимаемая большинством людей, является устаревшим пережитком позитивизма XIX в.; по сути научное познание еще наименее определённо и Границы исторического знания. беспристрастно, чем это обычно считается. Но сопоставление позволяет осознать степень, до которой наши познания о прошедшем зависят от свободного выбора, изготовленного историком. Принятое мировоззрение, что историки просто «перекапывают» прошедшее и показывают свои находки, не выдерживает критики. Сущность исторического исследования заключается в отборе «относящихся к теме» источников, «исторических» фактов и «важных Границы исторического знания.» интерпретаций. На каждой стадии направленность и цель исследования определяются самим учёным в таковой же степени, как и имеющейся информацией. Разумеется, что требуемое позитивистами жёсткое отделение фактов от ценностей нереально в научной практике. В таком контексте историческое познание не является, ну и не может быть «объективным» (другими словами эмпирически почерпнутым Границы исторического знания. во всей полноте из объекта исследования). Это не значит, как могут представить скептики, что оно является произвольным либо призрачным. Все же, отсюда следует, что, перед тем как делать какой-нибудь вывод о реальном статусе исторического познания, нужно кропотливо изучить представления и взоры самих историков[161].

До определённой степени эти категории Границы исторического знания. можно считать «личной собственностью» отдельного историка. Исследования – дело личное, а нередко и очень личное, и творческое восприятие каждым историком собственных материалов всегда будет уникальным. Говоря словами Ричарда Кобба, «занятие историей – один из самых полных и стоящих методов выразить свою индивидуальность»[162]. Но в какой бы разреженной атмосфере ни существовали историки, они, как Границы исторического знания. и все, испытывают воздействие представлений и ценностей того общества, в каком живут. Мы обретем еще огромную уверенность, если будем считать, что интерпретация истории формируется соц, а не личным опытом. А раз публичные ценности изменяются, то, как следует, интерпретация истории подвержена неизменной переоценке[163]. Те нюансы прошедшего, которые в данную эру Границы исторического знания. числятся достойными внимания, полностью могут отличаться от того, что заслуживало упоминания в прошлые периоды. Этот вывод не один раз подтверждался даже за тот маленький просвет времени после появления научной профессии историка. Для Ранке и его современников апогеем исторического процесса были суверенные национальные страны, преобладавшие в Европе тех дней; они были Границы исторического знания. основным инвентарем исторических перемен, и судьбы населения земли в главном определялись конфигурацией баланса сил меж государствами. Это миропонимание серьезно поколебала 1-ая глобальная война: после 1919 г. на фоне оптимизма, порожденного созданием Лиги Наций, преподавание истории в Британии зополучило тенденцию подчеркивать быстрее развитие интернационализма в различные эры. А Границы исторического знания. уже в недавнешнее время перемены, которым историки стали очевидцами, изменили их подход к исследованию мира за пределами Европы и США. 50 годов назад история Африки еще рассматривалась как один из качеств истории европейской экспансии, в какой коренные народы выступали практически только в качестве объекта политики и дела белоснежных. Сейчас тут сложилась совсем другая Границы исторического знания. ситуация. История Африки существует как полноправное направление, охватывая как доколониальный период, так и африканский опыт существования под управлением колонизаторов (и реакцию на него), подчеркивая непрерывность исторического развития материка, что ранее совсем упускалось из виду из-за сосредоточенности на вопросах европейской экспансии. И этот тезис о непрерывности, в Границы исторического знания. свою очередь, уже подвергся переосмыслению: если в 1960-х гг. историки стремились, сначала, поместить африканский национализм в историческую перспективу, связав его с процессом формирования стран в доколониальную эру и сопротивлением господству колонизаторов, то сейчас, после 30 лет разочарований в плодах независимости, они занялись историческими предпосылками возрастающего обнищания материка. В протяжении одной Границы исторического знания. людской жизни ценности ученых в отношении истории Африки два раза поменялись.

Но если мы скажем, что история переписывается каждое поколение (либо каждые 10 лет), это будет только частью правды – а то и просто неправильным утверждением, если оно подразумевает подмену 1-го консенсуса другим. О научном консенсусе уместно гласить применительно к Границы исторического знания. исторической науке периода развитого средневековья и эры Возрождения – ведь тогда историки и их аудитория принадлежали к очень ограниченному публичному кругу, а по прошествии времени разногласия меж историками кажутся куда наименее значительными, чем разделяемые ими общие ценности. Но всеобщая грамотность и распространение образования, соответствующие для западного общества нашего столетия, означают, что историческая наука Границы исторического знания. сейчас отражает еще более широкий диапазон ценностей и представлений. Выдающиеся политические фигуры прошедшего, такие, как Оливер Кромвель либо Наполеон Бонапарт, получают самые разные оценки, как со стороны проф историков, так и широкой публики, отчасти связанные с их политическими взглядами[164]. Либеральные либо ограниченные историки вроде Питера Лэслетта стремятся Границы исторического знания. изобразить публичные дела в доиндустриальной Великобритании как дела сотрудничества, а радикалы, такие, как Э. П. Томпсон, – как дела эксплуатации. Майкл Хоуард на публике признал соответствующую для многих учёных тенденциозность в пользу либерального политического устройства – ведь только оно позволяло историкам работать без цензуры. Но многие другие историки считают, что Границы исторического знания. вещественный прогресс либо соц равенство важнее свободы мысли и самовыражения. Интерпретация истории – вопрос ценностных ценностей, в той либо другой степени создаваемых под воздействием моральных и политических взглядов, В самом начале XX в. преемник Актона в Кембридже, Дж. Б. Бьюри, предвещал будущий расцвет исторической науки; «Хотя сохранится много школ политической философии, разных школ Границы исторического знания. в истории больше не будет»[165]. Мы будем поближе к правде, если скажем, что пока существует много школ политической философии, будут и разные школы в исторической науке. Феноминально, но факт, в любом историческом исследовании существует элемент «взгляда с позиций современности».


gran-pri-festivalya-denezhnij-sertifikat.html
gran-pri-prisuzhdaetsya-odnomu-kollektivu-ili-ispolnitelyu-po-vsem-nominaciyam.html
gran-stanovitsya-tonshe-1-glava.html